горюшко

Попытка ответа на традиционный вопрос

о том, «что такое троцкизм?»

Троцкизм это не некие «идеи Троцкого». Троцкизм это набор тайных подрывных методов для борьбы с коммунизмом. И троцкисты это не последователи или поклонники Троцкого (хотя среди них есть и такие, обычно это самые тупые из троцкистов), а антикоммунисты, маскирующиеся под коммунистов, и взявшие эти подрывные методы на вооружение.

При этом не важно, кем притворяются троцкисты. Они могут утверждать, что они марксисты (как ранний Троцкий, времён борьбы с Лениным), что они единственно верные ленинцы (как поздний, времён «объединённой оппозиции», Троцкий), что они за СССР, только без «культа личности», с возвратом к «ленинским нормам» (все наши «горячо любимые», начиная с Хрущёва, и кончая Горбачёвым), и даже что они «коммунисты» и «сталинисты», только почему-то отрицающие марксизм (нынешние совкодрочеры).

Маска может быть любой, но она всегда на троцкисте, так как троцкист антикоммунист не явный, а тайный. Троцкизм — оружие антикоммунистов слабых и больных; когда они в силе, троцкизм им не нужен, из них тогда и фашисты замечательные выходят.

Троцкисты — это не члены партии Бронштейна. Троцкизм — не идеология, а набор подрывных методов
И. Сталин.Троцкизм или ленинизм? (стр. 348)
И. Сталин. ОТВЕТ ОЛЕХНОВИЧУ И АРИСТОВУ

Троцкизм. Отрывки из глав. Глава 1. "Мы все учились понемногу..." (еще до редактирования)

Еще с учительницей физики у меня были напряженные отношения. У нее фигура была, как у знаменитой филеем Кардашьян, я в разговоре с пацанами высказался об особенностях телосложения физички. Высказался неосторожно, она услышала. Но предмет она у нас вела только в 9-м классе. В 10- директор школы. Борис Николаевич Стрелков. Хороший мужик. Спокойный, уравновешенный, ко всем ученикам относился одинаково – с уважением. Ни криков на уроках, ни ругани и угроз. Что удивительно – и дисциплина на его уроках была образцовой. Он предмет любил и старался школьников заинтересовать. Придумывал разные методы. У него была фишка: мы на альбомных листах все темы изображали в виде таблиц и схем. Борис Николаевич думал, что так предмет лучше усваивается. Ерундой это, конечно, было. Процент успевающих по физике у него в классе был таким же, как и у других.
Мне не нравилось рисовать на альбомных листах всякую ерунду, я Борису Николаевичу сказал, что и так понимаю предмет. Без проблем, не нравится – не рисуй. Он меня от этого освободил.
Выпускной экзамен я сдавал фигуристой физичке. Она меня гоняла 40 минут. Пока не возмутился Борис Николаевич и не прекратил это безобразие.
Наш классный руководитель и преподаватель русского языка и литературы Валентина Константиновна Колмыкова. Средних лет очень симпатичная женщина, которую ненавидел весь класс. Я уже даже не помню точно, что там случилось, но ей объявили бойкот. Скандал, кажется, до районо дошел. Собрали классное собрание, пришли директор и завуч, весь класс стал высказывать свои обиды на Валентину Константиновну. Дошла очередь до меня и я выдал информацию о том, что классные активистки просто недовольны тем, что им поблажек не светит на уроках литературы и русского языка, которые они привыкли получать от других училок, вот и подбили класс на бойкот. Ситуация разрешилась в пользу классной, но бойкот объявили мне. До первой контрольной по математике. Уже привыкли, что я все варианты решаю и даю списывать. Но раз бойкот – фигу вам! Решили мне после уроков морду набить. Серега Старун, самый здоровый пацан в классе, отъявленный двоечник и хулиган, мой друг, встал на мою сторону. Пацаны прикинули, что от нас двоих они сами неслабых отхватят, решили не рисковать. Бойкот закончился. Девчонки еще какое-то время дулись, постепенно успокоились.
У Колмыковой я был в любимчиках. Я читал очень много, по школьной программе – всё читал, что мало кто в классе делал, и плюс – еще кучу книг. Проблем с литературой у меня не было, я мог, отвечая на уроке, говорить не только о программных вещах.
Историчка Фаина Григорьевна и биологичка Наталья Николаевна меня никогда к доске не вызывали, просто ставили в журнал пятерки с какой-то периодичностью. Я по их предметам читал очень много литературы за пределами школьной программы и мы с ними прочитанное мною на уроке обсуждали. Они были очень сильными учителями, с большим стажем, но результат успеваемости класса у них был таким же, как и у других.
Что самое интересное, педагогическая наука знает метод, как сделать любой предмет легко усваиваемым. И этот метод широко применяется в медицинских ВУЗах. Общеобразовательные и прикладные науки в мединститутах изучались как в школе. Занятия разбрасывались по дням семестра. Но когда начинались специальные дисциплины, то занятия шли циклами. Две недели – одна терапия или хирургия, гинекология... Каждый день. Весь предмет давался целиком циклом. И усваивался гораздо лучше, чем по методу школьных уроков.
Клиповый способ, когда в понедельник по химии одна тема, в пятницу, на следующем уроке – другая, очень сильно мешает. Предмет разрывается на части. Выученное к одному уроку забывается к следующему. Нарушается целостность восприятия.
Я так и усваивал школьную программу, прочитывая за лето все учебники. Поэтому в самой школе валял дурака, максимум – перед уроком учебники пролистывал, освежая тему в памяти, на случай, если к доске отвечать вызовут.

Троцкизм. Отрывки из глав. Глава 1. "Мы все учились понемногу..." (еще до редактирования)

С англичанкой так не получилось…
В восьмилетке, как я уже писал, у нас три года не было англичанки. Учительница пения вела уроки. Так как она сама английского не знала, то на уроках просто болтала с нами о чем попало. А отметки за четверть, годовые и в свидетельство поставила исходя из средней успеваемости.
Я был очень сильно мотивирован на учебу, поэтому нашел для себя выход. В сельской библиотеке по счастливой случайности оказалась одна единственная книга на английском языке, что-то из Диккенса, название уже не помню. Приличный том, страниц на 500. В восьмом классе я ее со словарем прочел.
В девятом классе, когда я появился на уроке у англичанки, невольно совершил подлость по отношению к моим ленинским одноклассникам. Анличанке, Ольге Петровне, было уже за семьдесят. Старуха с фигурой Людмилы Зыкиной и суровая, как Маргарет Тэтчер. На ее уроках была мертвая тишина. От одного взгляда в дрожь бросало.
Меня же десять дней в начале занятий не было в школе, а ленинские девчонки объяснили Ольге Петровне, что они по-английски ни бум-бум, потому что у нас его не было. Она им давала задания за пятый класс и они тихонько учились. Но тут появился Балаев, который не знал про эту кухню. Ольга Петровна на уроке раздала нам вырезки из газеты «Moscow news», дала время для перевода и потом начала спрашивать. Нужно было прочесть текст по-английски и перевести его на русский. Я прочел и перевел. С тем еще произношением, конечно, но вполне прилично.
Ольга Петровна сразу же набросилась на моих одноклассниц с обвинениями в том, что они ее обманывали насчет уроков английского в ленинской школе. И начала гнобить девчонок. Мы были довольно дружной компанией и я начал таким отношением учителя к моим одноклассницам возмущаться. С англичанкой у нас началась вражда, которая вылилось в то, что у меня в журнале не было ни единой «пятерки», одни «четверки». Итоговую оценку за десятый класс она мне тоже, разумеется, поставила «хорошо». Но выпускной экзамен я сдал на «отлично». Встал вопрос о золотой медали. Комиссия районо настаивала на том, чтобы мне в аттестат поставить 5. Ольга Петровна уперлась. Ее стали настойчиво уламывать и тогда она выставила условие, чтобы я в присутствии комиссии высказал желание получить в аттестат «отлично» за английский.
Вызвали меня на комиссию. Англичанка высказалась:
- Ты сам знаешь, Балаев, что предмет на «отлично» не тянешь, ты два года ленился. Но если тебе нужна золотая медаль, если ты без нее боишься поступать в институт, то я соглашусь поставить тебе в аттестат 5.
Да плевать мне было на медаль. Чтобы я эту старую суку о чем то попросил?! Так у меня в аттестате появилась единственная четверка.
А девчонок, моих односельчанок, она давила так упорно, что у них развились тяжелые комплексы, девчонки уже не думали что-то нагонять и по другим предметам, скатились к тройкам. Так отношение старой суки в профессии учителя поставило крест на высшем образовании моих одноклассниц.


Троцкизм. Отрывки из глав. Глава 1. "Мы все учились понемногу..." (еще до редактирования)

Восьмилетку я закончил с одними пятерками. В девятый класс нас пять человек пошло продолжать учебу: хорошистки Оля Свистунова, Ира Волошина, Лена Омельяненко. Перевели и Сашку Оберемка, хотя у него в свидетельстве были одни трояки. Сашка в восьмом классе уже не учился, только на уроки ходил. Но его мать, Клавдия Андреевна, была председателем сельсовета, уважаемым человеком, ей не смогли отказать в переводе сына в среднюю школу.
Хорольская средняя школа № 1 была уровня хорошей городской школы. Большой районный центр и постоянный учительский состав. Некоторые учителя в ней работали еще с самого открытия школы в 1940 году. По 40 лет учительского стажа.
Уровень преподавания предметов был очень высоким. Но вы думаете, что это вносило в процесс какие-то принципиальные отличия в плане, что большее число учеников усваивали программу?
Нас, школьников из Ленинского, зачислили в самый сильный класс Хорольской школы, в 9-ый «А».
Местных, хорольских, в нем было 21 человек. В 8-м «А» училось 30 человек, девять из них ушли в ПТУ и техникумы после восьмого класса. Ребятами из Ленинского и Лугового численность класса снова до 30 довели, но потом два парня из Лугового бросили школу, перевелись в СПТУ, нас осталось 28 человек.
Из местных, одна отличница – Лена Коваль. Хорошисты – Володя Рожков, Сергей Никоненко, Люба Хитрук, Галя Торхова. Остальные – троечники, почти все – глухие троечники. Т.е., в школе уровня хорошей городской, с сильнейшим преподавательским составом, брака было больше, чем усваивавших программу. Из 30 человек всего пять могли написать контрольные самостоятельно не на тройку.
Но, конечно, хорошисты хорольской школы очень сильно отличались от хорошистов ленинской. Мои односельчанки должны были нагонять по программе очень много. Но им хорольские учителя не дали ни малейшего шанса. Задавили сразу.
Я на занятия в 9-ый класс опоздал на десять дней. Лежал в районной больнице, мне лечили гайморит, которого у меня не было. Об этой истории чуть дальше.
Первый день моего появления в новой школе ознаменовался с утра «пропиской» в раздевалке, после которой со мной приятельствовали самые отъявленные местные хулиганы. И первый урок – алгебра. Я сразу на контрольную попал. Сказал учительнице, Елене Николаевне, что меня нужно освободить от контрольной, потому что я пропустил темы. Получил ответ, что она для меня исключений делать не собирается. Я контрольную решил, конечно. Просто выделывался. Но в отместку Елене Николаевне решил еще два других варианта (нам на класс всегда в трех вариантах давали контрольные) и разбросал шпоры с решенными вариантами по классу.
Через пару недель в журнале математички напротив моей фамилии нарисовался ряд «двоек», которые она перенесла мне в дневник. Это были отметки за домашние задания. Елена Николаевна раз-два в неделю у нас собирала тетради и проверяла там домашние задания, выставляла оценки в тетрадках и в журнале. А потом собирала дневники и в них переносила эти оценки. В моих тетрадях она не увидела выполненных домашних заданий. Я в присутствии всего класса высказался в том плане, что внимательней нужно было смотреть в тетрадь, я вообще все примеры и задачи из параграфов решал в классе, поэтому там не написано «Домашнее задание». С тех пор мы с Еленой Николаевной находились в состоянии постоянной тихой вражды, но она была человеком справедливым и оценки мне не занижала.
С химией было сложнее. У химички один глаз был стеклянным и казалось, что он постоянно смотрит на тебя, за что ей дали кличку «Зоркий сокол». Тетка в возрасте была и очень строгая. Уже в первый месяц учебы в 9-м классе я успел отметиться с тем, что увел с ее урока класс в кино, когда она опоздала минут на десять. А потом спёр в лаборантской шмат натрия и бросил его в унитаз школьного туалета, в школе пару дней не было занятий. Пахло очень сильно. Меня выдали в обеих случаях. Хорошо, что про натрий узнали после того, как последствия были ликвидированы, а то бы еще отмывать стены заставили.
Но после этого «пятерки» по химии мне не светило. «Отлично» появилось в аттестате потому, что я выпускной экзамен комиссии районо на отлично сдал. Химичка молча согласилась с предложением комиссии поставить мне в аттестат «отлично».
С англичанкой так не получилось…


Троцкизм. Отрывки из глав. Глава 1. "Мы все учились понемногу..." (еще до редактирования)

Можно подумать, что мне не повезло с первой учительницей. Это не так. Повезло. Какие бы ошибки Анна Павловна не допускала, но она нас, своих учеников, любила. Ошибки – даже не от недостаточной квалификации. Это так ее учили в педучилище. И в четвертый класс она нас передала так, что половина класса у нее были отличниками и хорошистами.
А вот моему младшему брату с первой учительницей точно не подфартило. У нас в восьмилетней школы начальные классы две училки вели. Вторая – Нина Тимофеевна Ревякина. Старая курва. Вот просто – старая курва. Ее ненавидели почти все, кто у нее учился. За исключением редких любимчиков. Эта курва поступала так: выделяла сразу тех учеников, которым учеба давалась легко. Плюс- эти ученики ей лично должны были нравиться. С ними занималась. А на остальных плевала. Вплоть до того, что на родительских собраниях говорила их папам-мамам: ваш ребенок учиться хорошо не способен, не мучайте его и себя, кому-то и скотником работать нужно, не всем быть профессорами.
Так она поступила с моим младшим братом, хулиганом и драчуном, который, естественно, в ее любимцы не попал. С таким-то поведением. Вот у Нины Тимофеевны в классе было хорошистов один-два человека. Остальные – в брак.
Определенный в категорию неспособных, мой брат закончил после такого первого учителя едва-едва на тройки восьмилетку и задумал поступать в техникум. Я. пользуясь авторитетом старшего брата и уже студента, его уговорил пойти в 9-ый класс и посоветовал плюнуть на учителей и самому читать учебники и учебные пособия. Вообще, заняться чтением. В результате, брат десятилетку закончил без троек, половина оценок у него были пятерки, поступил после школы в институт и закончил его…
Постоянных учителей в восьмилетней школы с.Ленинского было очень мало. Две училки начальных классов. Биологичка. Географичка, она же директор школы. Когда я в 7-м классе учился пришла учительница химии, осталась жить в селе. Всё. Остальные – по распределению в лучшем случае три года отрабатывали. Но это редко. Чаще уже через год смывались.
Я уже был на институтской практике. Начало сентября. Поздно вечером с вызова домой возвращаюсь – смотрю две симпатичные девчонки чуть не в слезах бегают по двору одного из стандартных двухквартирных совхозных домов. Стало интересно. Познакомились. Оказалось – после пединститута их в Ленинскую школу распределили. Буквально день назад приехали и еще находились в крайне изумленном состоянии. На самом пике изумления.
Жильем их сразу, конечно, обеспечили. Совхозных пустующих квартир в 80-х хватало. Им дали двухкомнатную квартиру в двухквартирном доме. Дому лет 15 было. Лет 10 не ремонтировался. В нем жили переселенцы с Украины. Оттуда вербовали в Приморский край алкашей. Они несколько лет отрабатывали и потом убегали, как правило, на родину. Полы не красить уже надо было, а менять, в некоторых местах прогнившие доски уже начинали прогибаться опасно. Погреб – полный воды, в доме сырость. Рамы рассохшиеся. Часть стекол в двойных рамах разбиты. Побелка… Короче – атас. Бичевник.
Топливом сельсовет их обеспечил. Привезли и вывалили во двор машину хренового угля, напополам с пылью, и машину дров – сырого горбыля. В сентябре ночи в Приморском крае уже довольно прохладные, да еще и сырость от погреба, девчонки решили печку растопить. Нашли в кладовке ржавый топор на рассохшемся топорище, ржавую ножовку, кое- как напили и нарубили горбыля на растопку. Напихали его в печку, сверху насыпали угольной пыли. Городские же. Печку только по телевизору видели. Стали разжигать. Мучались-мучались, пока не решили растопить куском старого рубероида. Рубероид хорошо горит. Только воняет. Особенно, если весь дым – в дом. Вот в этой ситуации я как раз их и застал.
Деревня 80-х это вам не деревня 50-х. Это в 50-х полколхоза сбежалось бы поглазеть на новых училок и все им мужики с бабами сделали бы, помогли бы устроиться. В 80-х училка уже редким зверем не была.
Если бы я на них не натолкнулся, то они удрали бы из села уже на второй день, плюнули бы и на распределение. А так – до лета продержались. Для городской девчонки одна только мысль о том, что она будет мыться один раз в неделю в совхозной бане, а половую гигиену будет соблюдать с помощью чайника и тазика, была похлеще триллера-ужастика.

Быт сельского учителя в преддверии 70-летия ВОСР в СССР почти ничем не отличался от быта его дореволюционного коллеги.
Да еще девчонкам нужно замуж выходить. А за кого? Учительницы биологии и химии нашли себе непьющих парней-шоферов. Поэтому и остались в нашем селе. Но непьющие шофера закончились.
Можете сами представить уровень преподавания в моей восьмилетней школе. Родная Партия считала, что она дает детям села Ленинского образование.
Конечно, еще и не хватало учителей при такой текучке. Совмещали предметы, преподавание которых они в институте не изучали. Английский три года вела учительница физкультуры на пару с учительницей пения. Прикиньте, учительница пения была у нас! И учительница физкультуры! Две сельские дурочки после педучилища. Главное – петь учили. Это самое важное в образовании. Мы ноты знали и до сих пор я слова песенки про то березу, то рябину и куст ракиты над рекой, помню. И еще «И вновь продолжается бой…».
На физкультуре нас научили играть в пионербол.
- Елена Николаевна, давайте лучше в футбол или волейбол играть!
-Нет! Будем учиться играть в пионербол! Рассказываю правила игры!...
ЦИРК!...
Учителя восьмилетней школы с.Ленинского. Постоянный состав. Директор школы старая грымза и член КПСС Александра Ивановна, преподаватель географии. Откровенно ненавидела детей. Ее метод преподавания – крик и террор. Кличка – «эсэсовка». И уши драла, и по головам лупила линейкой. Вообще рукоприкладством добрая половина учителей грешила. Тетеньки очень нервными были.
Биология. Хорошая женщина, в принципе, преподавала. Но «хорошая женщина» - не профессия. По учебнику тему оттарабанила - и свободны. На следующем уроке к доске вызвала – оценку поставила. Всё. Гуляй. Ни интереса к предмету, ничего. Скучно и нудно.
Химия. Ну там полный финиш. Что тетенька закончила – это я уже не помню, что-то заочно. Химию в своем классе я вёл. Я уже к седьмому классу начитался научно-популярной литературы по химии, когда объяснял тему урока, у учительницы челюсть отпадала. Ей же я объяснил смысл терминов - валентность и спин. И помню ее радость, когда она поняла смысл этих терминов. Радовалась, что она что-то в химии стала соображать и этой радостью со мной делилась. Причем, была настолько простодушно-непосредственной, что даже на родительских собраниях это рассказывала.
Математика, физика, история, литература и русский язык – калейдоскоп меняющихся почти каждый год выпускниц пединститутов. Английский язык три последних года моей учебы в восьмилетке вела учительница пения. Вернее, изображала этот процесс. Петь она умела, но на английском твердо знала только «Гудбай».
Вот среди этих выпускниц встречались очень талантливые девчонки. Любовь Ивановна, преподаватель русского языка, научила меня писать, не задумываясь о правилах. Интуитивно. И с ее подачи прекратился террор в отношении меня, перестали мне долбить мозг тем, что я слишком много читаю. В библиотеке теперь мне выдавали не по три книжки на неделю, а столько, сколько я хочу.
В седьмом классе пришла учительница математики Ольга Ивановна. Вот это был ПЕДАГОГ! Она жила в Хороле, жена офицера, но в Хорольских школах вакансий математичек не было, ездила к нам преподавать. Через два года ее мужа перевели к другому месту службы и она уехала.
Два года у нас была МАТЕМАТИКА. Я рвал на олимпиадах весь край. Даже не напрягаясь. Ольга Ивановна выбила мне направление в школу при Новосибирском Академгородке, но тут я ее огорчил. Я хотел быть летчиком, а не математиком. Расстроилась она очень сильно.
Но Ольга Ивановна – это исключение. Факт везения. А сам уровень подготовки выпускников ленинской восьмилетней школы вы представить можете. И этот уровень падал год от года. Если из класса, в котором учился мой двоюродный брат Петька Гаврик, потом закончили среднюю школу и поступили в институты 4 человека. То из моего класса – я один. Из предыдущего – одна Света Змеева. Из последующего – никто. Потом – один мой брат. Дальше несколько лет – никто. Из класса, в котором училась моя сестра – одна она. Классы все были почти стандартные по количеству учеников – 14-16 человек.
И число учеников, переводимых в 9-ый класс, в Хорольскую среднюю школу №1, падало год от года. Из моего класса, из 14 человек, переведено было 5 учеников. Треть. Из класса моего брата, он на два года младше, 2 человека.
Но и это еще не самое страшное. Учительская чехарда и уровень учителей вели к тому, что половина ребят уже примерно с 5-го класса настолько теряли интерес к учебе, что вообще прекращали учиться. 7 человек в моем классе, 4 мальчишки и 3 девчонки не учились вообще. От слова – совсем. Они и читали по слогам, а писали хуже, чем чеховский Ванька Жуков. Не от тупости, а просто у них был убит всякий интерес к учебе. Им просто взяли и в свидетельства о восьмилетнем образовании поставили тройки.
Т.е., половина выпускников моей восьмилетней школы получила не восьмилетнее образование, а только начальное. Через 60 лет после ВОСР.
Вот эти ребята составили основную массу рабочего класса в сельском хозяйстве. Едва умеющие читать-писать.
И Ленинская школа еще не была худшей. Нас 5 человек пошло учиться в девятый класс, все закончили среднюю школу, Сашка Оберемок, правда, со справкой. Из восьмилетки с.Луговое в наш 9 «А» пришло 4 человека. Два парня и две девчонки. Парни уже в первой четверти ушли из школы, не смогли учиться.
Городским жителям трудно понять, как Партия целенаправленно вдавливала сельское население в невежество. Это так преодолевались противоречия между городом и деревней? Или они углублялись? А в материалах партийных съездов звучало всё красиво.

Троцкизм. Отрывки из глав. Глава 1. "Мы все учились понемногу..." (еще до редактирования)

Вот те старательные студенты, которые на первых курсах бубнили себе под нос, на старших курсах переставали это делать, становились вполне нормальными. Все-таки, они учились старательно, т.е. много читали, волей-неволей, они читать научились. Показательно, что на младших курсах университетов и институтов большинство студентов на лекции ходит добровольно. Даже если преподаватель не очень следит за посещаемостью, то зал полный почти всегда. На старших курсах – стоит только чуть ослабить контроль за посещаемостью… Большинству студентов уже не нужно слышать информацию, они способны ее считать с текста.
Только проблема в том, что этому они должны были научиться в школе. И в первом классе. А не в выпускном. Школа же упорно и методично учит принимать информацию на слух. Поэтому абсолютное большинство школьных отличников всегда отличались тем, что называется у педагогов усидчивостью. Они, раскрыв рот и не мигая, смотрели на преподавателя, который им объяснял новую тему. Остальные ученики, нормальные дети, которые отличались не чрезмерной даже, а обычной для нормального ребенка активностью, советской школой сбрасывались в шлак, в брак. Не попасть в этот шлак везло только единицам, которые по каким-то причинам стали много читать с первых классов. Эти ученики могли на уроках отвлекаться от объяснения учителя, но компенсировали это информацией, которую сами воспринимали при чтении учебника.
К окончанию первого каникулярного школьного лета я в сельской библиотеке прочитал всю более-менее интересную для пацана детскую литературу. И мне перестали нравиться детские книги окончательно, потому что они были… очень тонкими. Выдавали на руки по три книги, принесешь их домой, а через день уже читать нечего. Надо за новыми идти, но здесь мне войну объявила библиотекарша, она стала мне разрешать менять книги только один раз в неделю. Я начал брать книги потолще. Дюма скоро был прочитан, настала очередь Диккенса и Гюго… Потом мать стала мне запрещать ходить за книгами в библиотеку. Оказалось, что моему чтению войну объявила школа. Библиотекарша летом рассказала моей учительнице, как я читаю, та испугалась, что у меня подвинется крыша, побежала к моей матери и они решили ограничить меня в этом.
Воевала школа с моим пристрастием к чтению 5 лет. Пять лет мне выносили в школе и дома мозг! Эти нотации по поводу, что столько много читать вредно, что я не так читаю, невнимательно, что только глаза порчу…

Самое удивительное состоит в том, что заразить советских ребят пристрастием к чтению, для советской школы было проще простого. Великолепной детской литературы, авторства отечественных писателей и переводной, было море. Одними рассказами Драгунского можно было сделать из ребят заядлых читателей. И педагогическая наука должна была знать, что ключ к образованию спрятан в книге. Будет пристрастие к книге , будет умение читать – человек будет образован. Нет – тогда только дрессировка. То, что называется – «дать знания». Советская школа (еще раз повторюсь - я не противопоставляю советскую школу школе европейской или американской, ругая ее. Там – еще хуже. Но там – это их проблемы) этим и занималась – «давала знания».
Конечно, про то, что «книга – источник знаний» наши учителя не забывали повторять школьникам с периодичностью минимум три раза в течение каждого урока. Только они уже в первом классе отбивали охоту у ребятишек эту книгу и открывать, следуя обязательной школьной программе, которая преследовала совсем другие цели: тренировку памяти и воспитание усидчивости.
Учителя же были людьми вполне добросовестными, добросовестно и следовали этой программе, губя ребятишек. Ставшая уже в советское время непрестижной профессия с небольшими зарплатами, сделалась профессией почти исключительно женской. Женщины же отличаются от мужчин, в своей массе, аккуратностью и исполнительностью. Вот педагоги-женщины аккуратно и исполнительно гробили детей.
Любой мой читатель может вспомнить, чем загружали его, после того, как в первом классе он едва научился из слогов складывать слова - заучиванием стишков и отрывков рассказов из «Родной речи». Весь первый класс – эти стишки. Чтение по учебнику неинтересных детям рассказиков и потом отвечать на вопросики в конце них. К концу первого класса почти все дети учебу, особенно чтение, воспринимали как нудный, скучный труд и теряли к ней всякий интерес. Зато натренировали память на заучивании стихотворений. Благо, объективных показателей этой натренированности не было, поэтому педагогику нельзя было уличить в том, что она занимается, мягко говоря, ерундой.
Уже к концу первого класса любой толковый учитель мог заметить, что процент брака в его работе чрезвычайно высок. «Хорошистами», т.е. без троек, заканчивали первый учебный год половина ребятишек, в лучшем случае. Значит, уже половина учеников программу первого класса полностью не освоила. Это что, программа на гениев была рассчитана или половина детей СССР были умственно недоразвитыми?
Учителя. Пусть меня простят почитатели советской школы и любители ностальгировать под «Школьный вальс», но такого паноптикума истеричных дур я больше нигде не встречал. Причем, сами эти истерички свои психические проблемы объясняли трудностью своей профессии. Для дур с высшим образованием эта профессия, действительно, была трудной. Дурам любая профессия – трудная.
В тепле и чистоте. 4 урока в день. Пару часов проверить тетрадки да пару часов подготовиться к следующему дню. Ну, внеклассная работа еще час может занять. И то далеко не каждый день. Гарантированный летний большой отпуск. Никаких авралов. И никакой ответственности за результаты работы! Учится школьник хорошо – ну и хорошо. Плохо учится – это он лентяй и недотепа, можно родителей вызвать и посоветовать лоботрясу взбучку дома устроить.
Ни плана, ни показателей. Реальных планов и показателей. А не тех, которые можно манипуляциями с отчетностью сделать. И годами одни и те же программы. Т.е., особо мозг напрягать даже не требовалось. Причем, программа – средней школы, а не сопромат или биохимия.
Вот постепенно отсутствие необходимости получать в своей работе требуемый результат и за этот результат нести ответственность, привели к тому, что профессия стала неинтересной. Нетворческой. Дело даже не в зарплате. Государство убрало из школы ответственность за результат. В итоге, в профессию повалили дуры. Умному человеку работа, результат которой никому неинтересен, за который не спрашивают и не поощряют - не нужна. Умному человеку нужно себя проявить. Дать результат.
Но государству не нужен был от школьного образования результат. Вернее, того мизерного результата, который давала школа и так тому государству было – выше крыши.

Троцкизм. Отрывки из глав. Глава 1. "Мы все учились понемногу..." (еще до редактирования)

Но здесь возникла другая проблема. Пока я воевал с чистописанием, все мои одноклассники научились читать. Все, кроме меня. Я так зациклился на выведении ровных закорючек пером, что прошляпил процесс составления слогов из букв. Учительница, Анна Павловна, вела два класса сразу в одну смену. Нас, первоклашек, и третьеклассников. Она и так вся в мыле была, и физически не могла обратить всё свое внимание на проблемы каждого отдельного ученика. У нее сразу два класса сидели в одном кабинете на уроке.
Тем более, она меня прошляпила еще и потому, что я сам не признался в неумении составлять слога из букв, а начал хитрить. Память ребенка, да если еще он старается запомнить, обладает колоссальным ресурсом. Весь букварь мне дома зачитывала мать, я все запоминал. В классе, когда читали по очереди по букварю, я прямо пальцем отсчитывал слова, доходила до меня очередь и я выпуливал то, что запомнил дома. По чтению тоже были одни пятерки. Я ходил довольный. Временно.
После букваря – «Родная речь». И я спалился. Не сразу даже, уже ближе к Новому году, к окончанию второй четверти. Представляете, сколько времени я пудрил учительнице мозги?
В «Родной речи» тексты по-больше, чем в букваре, ошибки я делал и раньше, когда их воспроизводил по памяти, учительница меня поправляла, но еще не о чем не догадывалась. Однажды на уроке, когда мы читали по очереди вслух рассказы из учебника, дошла очередь и до меня. И очередь дошла, когда пошел текст мне не знакомый. Это был позор. Оказалось, что отличник элементарно не умеет читать.
Несколько дней Анна Павловна занималась со мной лично. Бесполезно. Я не мог складывать буквы в слога. Учительница вызвала в школу мать и сказала, что меня нужно показать психиатру. У меня какой-то дефект развития, как она поняла.
Дедушка у меня был человеком не грубым, но в запале выражения не подбирал:
- Я вам, сукам, покажу дефективного! Сами дефективные кобылы! Петька, иди сюда, сейчас я тебя научу читать…
За несколько минут он мне объяснил, как из букв получаются слога. Я до сих пор помню это чудо, когда вдруг из отдельных букв я увидел слога. А из слогов – слова. За ночь я прочел всю «Родную речь». Я не мог оторвать от книжки. После стольких дней нервного напряжения, связанного с тем, что приходилось хитрить, изображая из себя умеющего читать, испытать такое облегчение!
На следующий день в школе был урок по чтению на скорость. Ученики читали текст в «Родной речи», а Анна Павловна засекала, сколько слов в минуту они могут прочесть. Я тянул руку, вверх, я хотел тоже читать. Учительница подумала сначала, что я прошусь в туалет…
За одну минуту я прочел 104 слова. Почти в два раза больше, чем даже лучшие ученики класса.

После школы я побежал записываться в сельскую библиотеку. Набрал всяких «Мойдодыров». Тогда на руки давали только по три книжки за один раз. Прибежал домой. И прочитал эти тоненькие детские книжонки буквально за пару часов…
Пацану не только дедушка нужен. Желательно пацану иметь еще и старшего брата. Лучше – не одного. У меня были. Два двоюродных старших брата. Юрка Балаев, на 5 лет старше меня. И Вовка Гаврик, на 2 года старше. Два гада, которые во всех играх надо мной издевались. Они меня не били, конечно, просто когда играли в индейцев или в войнушку, то мне доставалось «ножом Чингачкука» и «прикладом партизана» так, что я ходил в синяках. Когда я был совсем еще маленьким, примерно 5 или 6 лет, я пробовал жаловаться деду и бабушке (мы у них в доме и дворе обычно собирались, все братья), меня они обзывали ябедой… Короче, я вырос с приобретенным инстинктом никогда и никому не жаловаться. Братьям спасибо.
Когда я нес сдавать в библиотеку «Мойдодыров», меня на улице встретили два моих старших двоюродных брата, Юрка и Вовка, посмотрели мои книжки и стали надо мной смеяться. Юрка сказал, что стишки про крокодила и солнце читают только сопляки и девчонки. Настоящий пацан должен прочитать «Порт-Артур», там написано про поручика Борейко и адмирала Макарова, как они воевали с японцами. Как Борейко из пушек по японским крейсерам – дыц-дыц!
Я в библиотеке и попросил «Порт-Артур». Библиотекарша подумала, что я для отца беру книги, спросила, почему он сам не запишется в библиотеку, и выдала мне оба тома.
Книга не для детей, конечно. Но! Корабли, форты, сражения, герои! Что 7-ми летний пацан мог в этом романе понять, и как он его понял – это отдельный вопрос. Но я читал его, не отрываясь. Одно из самых значимых событий в жизни, даже если оно произошло в далеком детстве, помнишь в деталях. Два тома этого романа я прочел за 4 дня. Первый том – за три дня. Второй – за день. Есть разные методики обучения скорочтению. У меня была такая. Просто взять в 7 лет «Порт-Артур» и прочесть его. С 7-ми лет я читал так, что со стороны это выглядит, будто я просто не спеша перелистываю страницы. И текст я стал видеть и слышать. Я научился читать. Не произносить слова и предложения, а – читать. Т.е. воспринимать текст, как образ.
Думаете, это могут делать все обученные грамоте? Далеко не все. Даже уже взрослые люди и даже люди с высшим образованием. Те, кто видел, как, например, готовятся к экзаменам и зачетам студенты в общаге, могут понять, о чем я говорю. Особо старательные, те, кто учится с явным напряжением, делают это так: закрываются в комнате, чтобы ничего постороннего им не мешало, либо рычат на остальных, чтобы была тишина, открывают учебник и читают его, бубня себе под нос. Смысл этого бубнения - создание внешнего звукового образа текста и прием информации не из самого текста, не из прочитанного, а из озвученного. Сам себе аудио-книга.
Дело даже не в скорости чтения. Способность формировать в мозгу образ прочитанного от скорости чтения мало зависит, наверно. Чем быстрее человек читает, тем ему это легче делать, всего навсего. Страница текста воспринимается как более целостная информация, чем каждая отдельная строчка.
Умение читать, это показатель развитости абстрактного мышления. Если человек не способен письменную информацию трансформировать в своем мозгу в звуковой и видео-образ, то это говорит только об одном – способность человека к абстрактному мышлению весьма ограничена. Абстрактное мышление – способность не наследственная, а развиваемая. Развить способность воспринимать текст абстрактно можно только одним способом – много читать. И развить ее можно в любом возрасте, в детстве – легче, взрослому труднее.
Сегодня есть разработанные методики обучения скорочтению. Люди, закончившие школы и университеты, пытаются получить те навыки, которые я смог приобрести за 4 дня в семь лет без всяких обучающих методик и совершенно бесплатно.
Ну нет у меня добрых слов о педагогической науке!...

Троцкизм. Отрывки из глав. Глава 1. "Мы все учились понемногу..." (еще до редактирования)

Советской власти не откуда было брать другую школу и других преподавателей, приходилось решать срочную проблему преодоления неграмотности в стране, где почти 80% населения не умело читать и писать. Взяли, что было и сделали это массовым, насколько позволяли финансы. Обязательное семилетнее образование, доступное для широких слоев за небольшую плату – среднее. И система профессионально-технического образования, вечерние школы для работающих. Стране на первых порах нужен был массовый, хотя бы элементарно грамотный рабочий.
Но уже в начале 30-х годов школа перестала удовлетворять потребностям народного хозяйства. И дело не в охвате детей средним образованием, дело было в принципиальном несоответствии старой школы потребностям коммунистического государства. Старая школа могла дать только массового грамотного рабочего и инженера, как представителя элиты рабочего класса. А Советскому государству требовался массовый инженер, требовался рабочий уровня инженера.
Нельзя сказать, что советское политическое и государственное руководство эта проблема застала врасплох. Руководство все-таки было марксистским, оно прекрасно знало, что старая система школьного обучения для целей строительства коммунизма категорически не подходит, поэтому вопросы создания новой школы стали решаться еще в 20-х годах…
Знаете, что меня больше всего забавляет, когда я читаю и слышу вопли недовольных нынешней, российской, школой? Нет, я нынешнюю школу не хвалю, не подумайте. Мне всего лишь интересно, что в головах тех людей, которые, ругая нынешнее школьное образование, хотят вернуться к советскому, к тому, которое было в стране до 90-х годов? Это называется: как прийти туда, откуда не уходил.
Я дальше буду писать такое, за что меня уже не раз обвиняли в очернительстве советской действительности. Естественно, что растущие на фоне нынешнего экономического кризиса ностальгические настроения по СССР, популярности, мне как писателю, это не добавляет. Но без «очернительства» невозможно совершенно ничего объяснить и понять в процессах, приведших к реставрации у нас капитализма.
Да и какое, к лешему, у меня очернительство, если говорить о советской школе?!
Помните такой фильм «Приезжая» 1977 года, с Жанной Прохоренко и Александром Михайловым в главных ролях? Если забыли или не видели по молодости – посмотрите обязательно. В 1977 году на большой экран еще не выпускали кинофильмы, очерняющие советскую действительность. И обязательно перед просмотром «Приезжей» вспомните или тоже посмотрите недавний документальный фильм «Последний звонок», совместный творческий продукт К.Семина и Е.Спицына. Про то, как это плохо – закрытие школ в малых селах.
В «Приезжей» наглядно показано, насколько нужны были эти школы в деревнях. Там весь учительский состав – директор и завуч, супружеская пара, которая вела занятия по всем подряд предметам. К ним добавилась географичка в образе Жанны Прохоренко. По сценарию супруги-учителя настолько увлеклись личным подсобным хозяйством, что забыли о своем высоком учительском звании и стали приобщать к ведению своего хозяйства учеников подведомственной им школы. Создатели фильма, сами того не подозревая, показали в натуральном виде, как выглядела массовая советская сельская школа. Смотрите и ностальгируйте во всю свою ностальгию.
А очернительство городской общеобразовательной школы хотите? Даже московской! Еще один культовый фильм «Доживем до понедельника». Там показана советская школа в столице нашей Родины. С ее учителями. Завуч – ярко выраженная психопатка. Одинокая, почти бальзаковского возраста женщина, страдающая нервными срывами и комплексами на почве половой неудовлетворенности.
Главный герой, положительный со всех сторон по сценарию персонаж, терроризирующий несчастного пацана, которому потом из жалости поставил по своему предмету «тройку», и его мать рекомендациями развивать память. Великий педагог не заметил, что мальчишка пришел в школу с задержкой умственного развития.
И выпускной класс этой школы, коллективный герой фильма – показательная картина. По всем предметам успевает на «отлично» только один парень и тот показан личностью, развивающейся в беспринципную сволочь.
Мне в жизни повезло не попасть в такую школу, как в «Приезжей». Моя родная восьмилетка в селе Ленинском Хорольского района Приморского края по уровню была неизмеримо выше.
Первая моя учительница – Анна Павловна, о которой у меня остались вполне добрые воспоминания. Хорошая женщина. И дети ее не раздражали, она на нас не срывалась. Меня она едва не угробила.
Я пошел в первый класс очень мотивированным на то, чтобы быть лучшим. Сказалось , что у деда был любимым внуком и он мне внушил, что я должен быть лучше всех во всем, потому что я такой замечательный внук.
Только у меня сразу в школе начались тяжелые проблемы. Я – левша. Уроки чистописания. Мы писали простым пером, которое макали в чернильницу. Даже ребенку-правше учиться писать такой ручкой совсем не просто. Левше писать ею сразу правой рукой – невозможно. Уродливые каракули и вся тетрадь в кляксах. За то, что писал в классе – одни двойки. За домашние работы по чистописанию – одни «пятерки». Потому что дома я писал левой рукой. Учительница это поняла и сказала моей матери, чтобы она запрещала мне писать дома левой рукой. Пошли двойки и за домашние задания. Дед заметил, что у меня постоянно понурый вид. Расспросил, и, матеря учительницу, дал мне чистую тетрадь и карандаш. По его совету я стал в тетради, держа карандаш в правой руке, выводить окружности, стараясь их вырисовывать максимально ровными. Несколько дней – и у меня в тетради по чистописанию не было ни одной кляксы и никаких других оценок, кроме пятерок. Мой дедушка тоже был левшой, его таким образом научил писать правой рукой армейский комиссар, бывший матрос, который обучал грамоте красноармейцев (мой дед в армию пошел неграмотным).
Сегодня педагогическая наука пришла к тому, что левшу не нужно переучитывать. Пусть пишет левой, иначе травмируется его психика. Я думаю, что мы еще доживем до того времени, когда педагогическая наука дойдет до мысли, что и писать левши должны не слева направо, а наоборот. А правши пусть тренируются читать то, что написали левши задом наперед. Потому что левше писать слева направо очень неудобно.
Поразительное днище – эта педагогическая наука. Антон Семенович Макаренко писал, что она бесполезна. Да не просто бесполезна! Она прямо вредна в ее нынешнем состоянии. Пример с левшами показателен. Любой левша в жизни – не однорукий человек, он не только левой, но и правой рукой выполняет массу очень тонких манипуляций, просто чаще пользуется левой, поэтому мускулатура левой руки более развита и удобней ею чаще пользоваться. Но ведь все в нашем мире приспособлено для праворукого большинства. Может проще с помощью простейших тренировок научить ребенка держать авторучку и ложку в правой руке, чем на всю жизнь оставлять человеку состояние дискомфорта?
Давайте уже, чтобы психика совершенно не травмировалась, ампутировать левшам правые руки, а правшам – левые?!

Троцкизм. Отрывки из глав. Глава 1. "Мы все учились понемногу..." (еще до редактирования)

Но продать урок, т.е. отбубнить в классе тему из учебника школярам (потому что учебник намеренно написан так, что без разъяснения учителя ученик сам почти никогда не в состоянии понять написанное), мало для того, чтобы знания из урока уложились в голове учащегося. Нужно еще чтобы школьник ловил каждое слово преподавателя, а не мух открытым ртом, да еще чтобы потом в учебнике прочел соответствующий параграф и его заучил (часто – наизусть, потому что, опять же, такой учебник). А это тяжелая для ребенка работа. Требующая усидчивости и упорства. Не только школьник, но даже не каждый студент, человек уже осознанно выбравший себе профессию, обладает достаточным упорством, чтобы усваивать материал таким путем.
А первые школы при монастырях и образование доступно почти исключительно для детей привилегированных классов. Так сеньор со шпагой придёт в эту школу и спросит: «Я вам заплатил за обучение моего оболтуса? Так почему он по латыни ни бе, ни ме и пишет, как курица лапой?». У сеньора – шпага, власть и человек он серьезный. Он за такое обучение взыщет. Поэтому в те времена педагогического брака было крайне мало. Помогали школярам усваивать науку розгами. Пороли безжалостно, иногда до причинения серьезного ущерба здоровью.
Общество демократизировалось постепенно, постепенно и учительско-преподавательская корпорация становилась в обществе влиятельной силой, а при массовом образовании уже большинство родителей учеников уступали преподавателям в общественной иерархии. Отпала надобность напрягаться в работе, боясь претензий к ее качеству. Усвоил ученик урок – молодец, получи пять. Не усвоил – значит, лентяй или дефективный. И никаких проблем. Если у родителей есть лишние деньги – пусть заплатят за репетиторство, преподаватель дополнительно с отстающим позанимается, дополнительно заработает за дополнительные уроки.
И массовая школа погнала массовый образовательный брак. Еще задолго до Советской власти. Царские гимназии и реальные училища бракодельничали откровенно. Хваленное гимназическое образование представляется чем-то выдающимся страдающим ностальгией по хрустящим французским булкам только в их фантастических грезах о прошлом. Большинство гимназистов учились через пень-колоду и выходили из ее стен такими же малограмотными, как и те выпускники советской школы, которым она давала путевку в ПТУ.

Троцкизм. Отрывки из глав. Глава 1. "Мы все учились понемногу..." (еще до редактирования)

Кроме педагогов-воспитателей, провозглашающих себя чистыми альтруистами, посвятивших жизнь детям, вокруг детей вьётся еще одна стая альтруистов. Альтруистически несущая свет знаний. Большинство из них именно так себя и именуют – посвятившие жизнь образованию подрастающего поколения. Интересно звучало бы из уст торгового работника: «Я посвятил свою жизнь торговому обслуживанию населения».
Становление Советской власти и первые пятилетки ознаменовались не только прорывным развитием страны, рывком шагнувшей из аграрной в индустриальные державы, но и масштабным саботажем старой технической интеллигенции, а потом и диверсионным вредительством. Такие наши записные историки, как презирающий ветеринаров Е.Спицын, о том вредительстве пишут и говорят. Они его видят в истории СССР. Но, на первый взгляд, странно, что Спицын не видит саботажа и вредительства еще в одной сфере, к которой он сам имеет непосредственное отношение по роду своего образования и основной деятельности. Хотя, судя по уровню его интеллекта и уровню историка, вполне может об этом даже не догадываться.
Один только факт, что учитель-историк как рыба молчит о том, что в сфере образования у молодого Советского государства происходили схожие с тем, что творилось в промышленности, процессы, свидетельствует либо о его некомпетентности, либо о нечестности. Историк это обязан знать. Но если честно об этом рассказать, то народу многое станет понятно в процессах, происходящих с нашим образованием сегодня, и станет видно истинное лицо этих спицыных.
А почему вредительства не могло быть в сфере образования и воспитания, если Советское государство получило в наследство не только старую техническую интеллигенцию, но и такой же старый преподавательско-педагогический состав?
Мешает это понять отсутствие представления, чем являются, собственно, школа и кем является учитель. Даже многие марксисты каким-то образом, читая «Капитал», там не увидели слов, что учитель владельцу школы приносит прибавочную стоимость.
Но ведь прибавочную стоимость можно получить только занимаясь товарным производством и продажей товара. Верно? Так что это за товар, который производит и продает школа?
Разобраться в вопросе совсем не сложно. С возникновением частной собственности разделение труда привело не только к образованию внутри племени корпораций из охотников, ремесленников, пастухов, земледельцев, которые дальше стали дробиться на более узкие профессиональные группы и так до современного состояния. Наставники-учителя тоже стали выделяться в особую профессиональную группу, включаясь во всеобщий товарообмен. Уже в античном мире появились первые платные школы, вполне себе капиталистические предприятия. Чем они торговали? Знаниями? Совсем нет.
Немного подумайте, если бы они продавали знания, то получали бы плату за обучение только тех учеников, которые проданные знания усвоили, и плата была бы дифференцированна по уровню усвоения учеником знаний. Отличник – максимальная, посредственный ученик – средняя, двоешник – там не за что платить преподавателю.
Но этого же никогда не было. Родители одинаково платили и за обучение отличников и за обучение двоечников. Школа продавала не знания, а уроки. Да, школа – это предприятие, производящее и продающее уроки. И зарабатывающее на этом.
Никакого альтруизма. Обычное рыночное предприятие. Частная школа – частное предприятие. Государственная школа – государственное предприятие. И учитель – всего лишь работник рыночного предприятия. А вы, родители, покупатели уроков. Вы платите за уроки либо напрямую владельцу частной школы, либо опосредованно, через налоги, если ваши дети ходят в государственную.
Но у школы, как у рыночного предприятия, есть особенности, которые она получила в наследство от … церкви. Ведь после античности школа оказалась полностью во власти церкви и средневековые школы почти без исключения в собственности церкви находились. Причем, это не только христианства касается. Процесс был общий для всех мировых религий. И несколько веков преподаванием занимались служители церкви.
Это не только крайняя косность на фоне запредельного апломба – «Сею доброе, разумное, вечное». Главное, читать и трактовать священные книги имеют право только священнослужители. И священные книги должны быть такими, чтобы паства без попа в них ничего не поняла. Вместо священных книг поставьте – учебники, вместо попа – учителя, паствы – школяров. По своей сути, современная школа от средневековой церковной отличается лишь объемом знаний, содержащихся в уроках.
Поэтому не случайно вырвалось у Спицына фраза, что учебник отношения к науке не имеет. Поскреби учителя – отскребешь дьячка…